Город Солнца. Голос крови  - Евгений Рудашевский

Максим не ответил. Вместо этого задал ещё несколько вопросов в надежде прояснить судьбу Гаспара, однако Артуро ничем интересным поделиться не смог.

Разговор затягивался. Слишком много вопросов. О деятельности Скоробогатова в Лиме, о плантаторе дель Кампо, о картах, которые висели в комнате Исабель, о кабинете Гаспара. Под конец Артуро вынужден был вновь рассказать историю тёти: от тех дней, когда она ещё жила в Испании, до последних лет безумия.

– Quos deus perdere vult, dementat prius, – отчеканил Артуро. – Кого бог хочет погубить, того он прежде всего лишает рассудка. Эту фразу часто повторял Серхио, ваш отец.

– Это он про себя? – неожиданно усмехнулся Максим.

Аня не сразу перевела его слова. Возможно, подумала, что они прозвучат грубо и неуместно. И она была права.

– Нет. Просто… приходилось к слову. Ваш отец был и… я смею надеяться, остаётся прекрасным человеком.

– Nu da, kaneshna. – Эти слова Максима Аня переводить не стала.

– В любом случае, ваша надежда крепче моей. Вы хотя бы не получали официального извещения о смерти.

Разговор оборвался, когда в коридоре показалась Иса. Если бы не Аня, Артуро бы вовсе не заметил тётю – отправившись в ванную, она шагала медленно и совершенно беззвучно. На ходу старалась туже затянуть пояс на халате. Ночью тётя могла неожиданно появиться в любой из комнат, задержаться там, слепо глядя в пустой угол или в окно, однако в кабинет мужа никогда не заходила. Даже не приближалась к его двери.

Когда Иса несколько минут спустя свернула в спальню – судя по скрипнувшей кровати, решила не возвращаться в кресло, – разговор в гостиной возобновился. Теперь уже Артуро задавал вопросы. С интересом слушал о чудачествах Шустова-старшего, об оставленных им подсказках в глобусе, о любви к шифровкам. Артуро в деталях узнал то, о чём прежде лишь догадывался по разрозненным и не всегда достоверным фактам. Стали понятны переполох, вызванный появлением «Особняка» на московском аукционе, и последовавшая активность людей Скоробогатова; причины, толкнувшие Максима на столь длительное и опасное путешествие, уже не вызывали сомнений. Однако в целом Артуро узнал не так много и был разочарован. Никакой конкретики. Куда отправился Шустов-старший из Ладакха после того, как получил открытку от Гаспара? Действительно ли дядя подписал её в тринадцатом году? А главное, что означало пресловутое «Приезжай, мой друг, всё готово»? Что готово? Для чего? На эти вопросы Максим не ответил.

К рассвету Дима уже не пытался расхаживать по комнате – оттеснив сестру к краю дивана, сел между ней и Артуро. Поначалу активно дополнял ответы Максима, а теперь, насупившись, поглаживал левое бедро и в разговоре участия не принимал. Аня вовсе прикрыла глаза, переводила не так бодро, уставшим от постоянного напряжения голосом. И только Максим ничем не выказывал утомления. Изредка отходил от подоконника, чтобы размять ноги, но потом неизменно возвращался к нему, будто не мог подыскать себе местечко поудобнее.

В семь утра все вместе отправились пить чай на кухню, а получасом позже Дима сам вызвался украдкой сходить в комнату тёти Исы, чтобы наконец извлечь содержимое сейфа.

В сейфе хранилось не так много. Трудно сказать, на что рассчитывал Максим, однако он был явно раздосадован, когда увидел, что Дима возвращается с единственным свёртком. Изучать его отправились в кабинет Гаспара – разложили небогатый улов на письменном столе. Артуро, разгоняя сонливость щелчками зажигалки, следил за Шустовым-младшим: за его реакцией, за тем, на что именно и как он смотрит.

– Почему люди Скоробогатова не забрали это? – спросил Максим.

Аня замешкалась с переводом, потому что пыталась усадить брата на стул. Дима от неё отмахивался. Кажется, нагрубил ей. В итоге садиться никто не захотел, и стул отправился на середину комнаты.

– Паук заглянул в сейф, – ответил Артуро. – И ничего не нашёл. Я успел всё передать знакомому переводчику.

– Переводчику?

– Ну, как видите, тут написано по-русски. Я так понимаю, всё это принадлежало Серхио. И если верить тому, что вы рассказали, он рассчитывал, что ваша мама сюда доберётся раньше меня или кого бы то ни было.

– Если верить?

– Открытая дверка была и остаётся лучшей защитой, – Артуро проигнорировал замечание Максима. – Паук решил, что содержимое сейфа забрал сам Гаспар. А сиделка тёти Исы, уверен, в первые недели протирала в нём пыль чаще, чем в кухонных шкафах. О сейфе, безусловно, знает весь квартал. Также им известно, что он открыт.

– Теперь у вас есть ключ, – Максим передал его Артуро. – Можете смело закрывать дверку.

– Так и сделаю. Когда соберусь отсюда уезжать.

– Посмо́трите, сколько дней пройдёт, прежде чем квартира набьётся гостями?

– Дней? Боюсь, вы недооцениваете моих соседей.

Артуро и Максим обменялись ухмылками. Да, пожалуй, они в самом деле могли бы сработаться.

В последовавшей тишине все сосредоточились на изучении того, что принёс Дима. Перед ними лежал шерстяной палантин. Прямоугольный, метра два в размахе, связанный из шерсти альпаки и украшенный геометрическим узором. В узоре угадывались мотивы древней культуры Паракас и других культур побережья. С одного из узких краёв палантин был подшит густой бахромой коротких нитей и десятком нитей подлиннее, с декоративными узелками.

Максим палантином не заинтересовался. Напрасно. Впрочем, и сам Артуро не сразу заподозрил его важность. Подумывал подарить палантин девушке, за которой тогда ухаживал. К счастью, их отношения не заладились. Хватило двух месяцев совместной жизни. Артуро потом не раз благодарил судьбу, если судьбой можно назвать их ссору из-за необходимости ухаживать за тётей Исой.

Максим, судя по всему, счёл, что палантин – простая обёртка, в которую его отец закутал главное: два сложенных листка. На листе поменьше Серхио уверенным почерком выписал стихотворение Джона Китса. Не самое удачное. Слишком уж туманное, бесноватое. Узнав от переводчика, что это именно стихотворение, а не письмо или какое-то зашифрованное указание, Артуро удивился. Не понимал, зачем Серхио положил его в сейф. В этом не было логики. Теперь же, после всех слов Максима, Артуро заподозрил в строках Китса заурядную дань сентиментальности. Возможно, они что-то значили для жены Шустова, ведь именно ей предстояло первой заглянуть в сейф. Странная забава для расчётливого человека, каким был Серхио.